Юстиция Беларуси N2/2001

РАЗВИТИЕ И ПРИНЦИПЫ МЕЖДУНАРОДНОГО ГУМАНИТАРНОГО ПРАВА

(Курс, прочитанный в июле 1982 г. Жаном Пикте в Страсбургском университете в рамках информационной сессии, организованной Международным институтом прав человека).

(Продолжение. Начало в №№ 3,4/2000, 1/2001)

IV. ПРИРОДА ГУМАНИТАРНОГО ПРАВА

1. Право и война. Нравится нам это или нет, но война дает выход одному из самых мощных человеческих инстинктов, и можно утверждать, что на протяжении длительного времени война была важнейшей формой отношений между народами. Действительно, статистика показывает, что за последние 5000 лет было около 14000 войн, в которых погибло примерно 5000 миллионов человек. За последние 3400 лет на земле было лишь 250 лет всеобщего мира.

Первая мировая война повлекла за собой 10 миллионов смертей в пропорции 20 комбатантов на одно гражданское лицо - не считая 21 миллиона погибших от эпидемий. Во Второй мировой войне было убито 40 миллионов человек, приблизительно в равном соотношении комбатантов и гражданских лиц. Между 1945 и 1966 гг. произошло не менее 73 вооруженных конфликтов. В настоящее время, если верить экспертам, соотношение убитых будет 10 гражданских лиц на одного комбатанта в так называемой обычной войне и 100 гражданских лиц на одного комбатанта в ядерной войне.

Между 1900 и 1941 гг. из 24 вооруженных конфликтов 19 были международными и только 5 внутренними. Затем это соотношение изменилось. Из 97 вооруженных конфликтов, происшедших между 1945 и 1969 гг. только 15 были международными, 26 - внутренними, а 56 носили смешанный характер или были войнами за независимость.

Должен ли Красный Крест прийти в отчаяние перед лицом этой организованной бойни? Может ли он и дальше смотреть, как молодые люди гибнут на пропитанных кровью полях сражений? Вряд ли кто-то может сильнее ненавидеть войну и причиняемые ею страдания, чем Красный Крест. Его идеалы охватывают все человечество, включая комбатантов. Однако, будучи не в силах уничтожить это зло, приносящее такое опустошение, он стремится, по крайней мере, сделать все возможное для защиты наиболее важные заповедей гуманизма ради тех, у кого нет сил или желания сражаться. Среди ужасных бедствий Красный Крест стремится спасти то, что еще можно спасти, и предотвратить применение жестоких и чрезмерно смертоносных видов вооружений даже против солдат.

А.) Самый важный вопрос, стоящий перед нами: возможно ли уменьшить бедствия, причиняемые войной?

Кант так сказал об этом: "Право наций в ходе военных действий - это самая деликатная проблема, какую только можно себе представить. Как можно устанавливать законы для управления ситуацией, которая по самой природе своей не допускает никаких законов?" Некоторые авторы идут еще дальше, утверждая, что существует изначальная несовместимость между войной и законом. Они рассуждают следующим образом: война по определению есть разрушение порядка и высвобождение силы; она находится в прямом противоречии с законом, целью которого является установление порядка и ограничение силы. То есть для них война - это вытеснение закона силой. Например, сэр Джон Фишер, Первый Лорд Адмиралтейства Великобритании и создатель линкора "Дредноут", так прокомментировал в 1907 г. созыв Гаагской конференции: "Облагораживать войну - все равно что облагораживать преисподнюю!"

Такая максималистская теория чрезвычайно опасна, но можно ее обезвредить, если распознать пропитавшую ее софистику и трезво обдумать проблему. Например, если можно разбить противника путем применения определенной степени насилия, то нет причин для продолжения насилия, когда цель уже достигнута. Если противник обезврежен захватом в плен или ранением, он более не играет никакой роли в военных операциях и не оказывает влияния на исход сражения, убить его или причинить страдания было бы абсурдом и преступлением. Можно допустить, что противники превратятся в комбатантов, - но не в бандитов! Признание такого положения вещей, совершенно очевидно, отвечает интересам обеих сторон.

Война - это, конечно, обращение к силе, но к силе, имеющей пределы. Война не рвет все узы, соединяющие народы; она не может и не должна пытаться покончить со всеми духовными и материальными достижениями цивилизации, завоеванными с таким трудом. Помимо и выше насилия все же существуют права и обязанности. Они и составляют законы войны, являющиеся продуктом разума и глубоких гуманных чувств, которые должны уважаться всеми людьми и во все времена. Эти законы возникают так же, как и законы государства. Сначала это просто обычаи. Потом они становятся общим правилом. Наконец, они приобретают вид писаного права. Уже давно, и во всяком случае в 1864 г., была доказана возможность сосуществования закона и состояния войны.

Гераклит Эфесский давно заметил, что война - мать законов людских; она порождает богов, хозяев и рабов. Сегодня мы вынуждены признать его правоту. Если война действительно дала начало международному праву, которое в соединении с духом милосердия уже смягчило ее ужасы, ограничило ее разрушительную силу, то оно войну когда-нибудь и уничтожит.

Б.) Второй вопрос, стоящий перед нами: а желательно ли смягчение ужасов войны?

Некоторые авторы настаивают на том, что самые жестокие войны были, на самом деле, наиболее гуманными, так как быстрее заканчивались. Поэтому не надо думать об их "гуманизации", чтобы не продлевать их. Наиболее известным из этих мыслителей был Клаузевиц, который писал в начале прошлого столетия: "В таком опасном деле, как война, самые пагубные ошибки происходят от добросердечия".

С тех пор наша планета пережила две мировые войны, самые ужасные и долгие в современную эпоху, и теория Клаузевица уже никого не введет в заблуждение. Мы поняли, что самые разрушительные методы, например, стирание бомбежками с лица земли целых городов или медленная смерть миллионов людей в концлагерях не прекращает войну, а порождает толпы отчаявшихся людей, не думающих ни о чем, кроме мести, даже ценой собственной жизни.

Кроме того, можно отметить, что идея "гуманизации" войны обманчива и несет часть ответственности за скептицизм, на который часто наталкиваются усилия, предпринимаемые в этом плане. Эта путаница может быть проиллюстрирована комментарием адмирала Фишера, приведенным выше. Действительно, невозможно серьезно говорить о "гуманизации" войны, если она всегда сопровождается самым ужасным насилием, какое только можно себе представить. Поэтому более правильно будет говорить об "ограничении бедствий, вызываемых войной".

В.) Третий вопрос таков: не идут ли усилия, направленные на уменьшение зла, причиняемого войной, вразрез с усилиями, направленными на запрещение войны?

Перед основателями Красного Креста этот вопрос стоял с самого начала и повторяется каждый раз сейчас, когда выдвигаются предложения о новых гуманитарных законах. Нам все время говорят, что было бы лучше сделать войну невозможной. Считается, видимо, что гуманитарное право как бы "признает" войну и считает ее неизбежной; что, уменьшая ее бедствия, мы делаем ее менее заслуживающей ненависти. С тех пор как война была официально объявлена "вне закона", эти доводы обрели новую силу.

Очевидно, что такой ход рассуждений абсурден, но критики так настойчиво к нему возвращаются, что мы должны хотя бы несколько слов уделить его опровержению.

Прежде всего, можно заявить, что основание Красного Креста и заключение первой Женевской конвенции нанесли сильнейшие удары по войне. Это достаточно подробно было показано выше.

Действительно, развитие гуманитарного права предполагает возможность войн. Да и кто же всерьез полагает, что войны невозможны? Несмотря на то, что международное сообщество осудило войну, это не означает, как мы уже видели, что войн больше не будет. Не делая попытки предсказывать новые трагедии, необходимо признать, что проблемы безопасности и вооружений тяжким грузом висят на международных отношениях. Не ослабевают усилия, направленные на совершенствование техники ведения военных действий. Нам обещают появление оружия все более разрушительной силы, как будто термоядерной бомбы недостаточно.

Как только все государства сложат оружие и уничтожат его и наложат запрет на его дальнейшее производство, Красный Крест сможет заниматься исключительно вопросами социального обеспечения, и мы сможем разорвать все гуманитарные конвенции. Но сейчас, когда правительства содержат огромные армии, пусть даже в целях обороны, и тем самым показывают, что они не верят в невозможность войны, люди, посвятившие себя делу смягчения бедствий, вызываемых войной, не могут уклоняться от своего долга по работе над принятием новых защитных документов, пока есть время. Эти усилия не должны зависеть от степени вероятности конфликта в данный момент; они должны быть рассчитаны на худшую из возможностей, какой бы невероятной она ни казалась. Даже если есть хотя бы один шанс на тысячу, мы должны быть к нему готовы.

Конечно, мы должны бороться против войны, и это особая задача, возложенная на ООН. Но в то же время мы должны делать все необходимое, чтобы ограничить причиняемые ею бедствия, если она все-таки разразится. Пока запрет на войну не станет эффективным, война должна регулироваться законами. Абсолютно логично смягчить зло, пока мы не можем его предотвратить. Все признают необходимость иметь эффективные пожарные команды - и это не означает, что мы любим пожары и защищаем поджигателей.

В годы Второй мировой войны мы были свидетелями бедствий, происходящих из-за отсутствия Конвенции о защите гражданского населения, бедствий, характеризовавшихся истреблением миллионов людей. Сторонники теорий, которые мы не приемлем, размахивавшие мирными знаменами, взяли на себя тяжелую ответственность в 1929 г., когда отговорили правительства от принятия статуса гражданского населения наряду со статусом военного персонала. Кто-нибудь может сегодня утверждать, что принятие четвертой Женевской конвенции в 1949 г. было ошибкой?

Г.) Четвертый вопрос: до недавнего времени государства имели право начинать войну соответственно с требованиями их политики и принять такое решение было полностью в их власти.

Ситуация стала меняться с принятием Пакта об учреждении Лиги Наций в 1920 г. и Пакта Бриана - Келлога в 1928. Идя до конца той же дорогой, Устав ООН последовательно запретил войну и любой вид насилия. На Совет Безопасности, однако, были возложены функции применения мер принуждения против государства-агрессора. На сегодняшний день существуют только три вида незапрещенных конфликтов: акции, предпринимаемые ООН по восстановлению мира; операции по законной самообороне и внутренние конфликты, не находящиеся под юрисдикцией ООН.

Безусловно, мы можем с удовлетворением приветствовать объявление войны "вне закона", но не стоит забывать о цене такого успеха. Как только война была объявлена "вне закона", никто не захотел брать на себя ответственность за объявление войны. Войны шли точно так же, как и раньше, но ни одна из воюющих сторон не хотела признать, что ведет войну. Вполне естественно, что государства не были склонны руководствоваться правом вооруженных конфликтов, раз они отрицали свое участие в этих конфликтах.

Еще одним последствием запрещения войны стало неожиданное воскрешение древнего мифа о справедливой войне, причинившего столько бед в прошлом и, как предполагалось, исчезнувшего навсегда в XIX веке. Сегодня война считается справедливой, если отвечает трем условиям, перечисленным выше, и несправедливой, если противоречит принципам Устава. Апологеты основных политических идеологий нашего времени с готовностью взяли на вооружение средневековую выдумку.

Право вооруженных конфликтов, наоборот, в первую очередь предполагает определенное уважение к противнику. Во-вторых, оно рассматривает саму войну только как средство, возможно и неадекватное, решения проблемы. И, наконец, оно исходит из того, что цель войны - достижение мира. Однако, как только мы начинаем думать, что цель войны - наказание преступника, все средства становятся хороши, поскольку с преступниками не церемонятся.

С тех пор как ООН приняла определение агрессии, постепенно стал оживать миф о справедливой войне. Это стало очевидным на открытии Дипломатической конференции, созванной в 1974 г. для дополнения Женевских конвенций, когда из развалин средневековья появилось это странное привидение, и на какое-то время показалось, что сама цель Конференции подвергается опасности. Среди дипломатов были такие, которые требовали, чтобы гуманитарное право относилось только к жертвам агрессии, но не к агрессорам. Опасность такой точки зрения очевидна; в таком случае было бы достаточно лишь объявить противника агрессором, чтобы лишить его армию и гражданское население всех преимуществ, предоставляемых Конвенциями. В конце концов все волшебное здание гуманитарного права оказалось бы в опасности.

Были оживленные дебаты по этому вопросу, и члены других делегаций настаивали, чтобы в Протоколах было записано, что они одинаково применимы к обеим сторонам. Так и было сделано, и этого оказалось достаточно, чтобы отправить призрак назад, в забвение, из которого он возник. Тем, кто вызвал его, пришлось удовлетвориться утверждением в преамбуле, что ничто в Протоколах и Женевских конвенциях не может быть истолковано как узаконивание или поощрение агрессии, и что право будет действовать независимо от характера или причины возникновения конфликта.

Однако опасность была реальной, и было бы ошибкой полагать, что проблема решена навсегда. Окончательное решение можно было бы найти в четко установленном Квинси Райтом в 1942 г. различии между правом прибегнуть к войне (лат. jus ad bellum), которое определяет обстоятельства, при которых разрешается прибегать к оружию и применять санкции против агрессора, и правом войны (лат. jus in bello), установившем условия ведения войны и одинаково применимое ко всем жертвам. Различие это очень важно и должно проводиться при любых обстоятельствах. И если разжигание войны - преступление, то разжигание войны и игнорирование гуманитарного права - двойное преступление.

Д.) Пятый вопрос: гуманитарное право - часть права войны. Поскольку война угрожает самому существованию государств, все силы которых напряжены до предела во время тотальных конфликтов, положения гуманитарного права подвергаются большему риску нарушения, чем любые другие нормы.

Необходимо признать, что трудно следовать идеалу гуманитарного права, поскольку это требует от индивида действий, противоречащих его природному инстинкту, который побуждает его ненавидеть врага; ему нужно подавить естественно возникающие чувства. Из-за этаких трений между человеческими чувствами и гуманитарным правом идеал часто неправильно понимается или даже с возмущением отвергается.

Конфликт - это время параксизмов и кризисов. Сражающийся солдат - это не человек в его обычном состоянии. Рядом с ним погибли несколько его товарищей, другие ранены и умирают. В любой момент может начаться неожиданная атака. Может быть, он идет прямо в засаду. Он боится всех, кого не знает, и никому не доверяет. Все его существо готово к обороне и возмездию, т.е. к насилию. Более того, во время военных действий кажется, что человеческая жизнь не представляет большой ценности. Трудно ожидать, что при таких обстоятельствах солдат всегда будет вести себя разумно и сдержанно.

Нам необходимо осознать, что нормы гуманитарного права не всегда соблюдаются, и даже никогда не соблюдаются полностью. В какой-то степени этому мы и обязаны определенным недоверием, с которым эти нормы иногда встречаются. Это, однако, справедливо не только для международного права, но и для всех отраслей права. Лучшим свидетельством того является факт создания таких мощных институтов, как полиция и суд, существующих только из-за того, что всегда есть вероятность нарушения закона.

Мы должны также считаться с тем, что люди и те, на ком лежит ответственность за умонастроения в обществе, жаждут сенсаций и выискивают то, что плохо, а не то, что хорошо. Если обстреляли машину "скорой помощи", об этом все узнают на следующее утро. А если с тысячами военнопленных обращаются в соответствии с законом, и они месяцы и годы ведут нормальную жизнь, почти никто не говорит об этом, потому что это не зрелищно. Это кажется слишком естественным. Молчание - это одобрение масс.

Е.) Шестой вопрос: война мешает правосудию.

Законы войны являются в большей степени запрещениями, чем разрешениями. Было бы невозможно перечислить все разрешенные действия: их слишком много и они слишком общего характера. Соответственно, есть принцип права войны, который никогда не был записан, но который подразумевается: что не запрещено, то разрешено. Поэтому напрасно искать утверждение, что разрешается убивать, ранить или брать в плен противника в военной форме, уничтожать сооружения и установки, служащие целям национальной обороны и т.д.

Как утверждает Жак Морейон, тот, кто убивает в мирное время, может быть приговорен к смерти или к пожизненному заключению; того, кто убивает на войне, награждают под звуки оркестра. Возможность убивать, наносить увечья, брать в плен людей и уничтожать собственность находится в вопиющем противоречии с обыкновенным уголовным правом, которое запрещает эти действия и карает за них. Война же превращает эти преступления в узаконенные формы поведения и временно прекращает действие уголовного права.

Вскользь можно отметить, что то, что справедливо для международных конфликтов, необязательно будет справедливо для гражданских войн или внутренних беспорядков. В этих случаях правительства часто берут на вооружение уголовное право для подавления восстаний. Действительно, такие действия находятся в ведении уголовного права, предусматривающего за них суровое наказание. Тем не менее, чаще всего бунтовщиков судят за попытку свержения правительства, другими словами, за измену - преступление, влекущее самое суровое наказание, делая необязательным обращение к специальным законам.

Именно во время конфликтов происходят многочисленные и самые серьезные нарушения закона, и именно в это время больше всего преступлений остаются безнаказанными. Женевские конвенции предусматривают применение санкций против тех, кто грубо их нарушает, но национальные законодательства не достаточно поддерживают Конвенции. Тем не менее, было бы ошибкой утверждать, что недостаточность санкций делает закон менее обязательным; закон не становится обязательным от того, что предусматривает санкции, напротив, он предусматривает санкции в силу своей обязательности.

Есть несколько причин относительной безнаказанности нарушителей. Одна из них - уже приведенное выше "оправдание". Незаконные действия теряются в массе "узаконенных". Другими словами, запрещенное насилие укрывается за разрешенным насилием.

К тому же взгляды, высказанные, и приговоры, вынесенные в атмосфере ненависти и крайнего напряжения, возникшей в результате военных действий, могут быть расценены противником как ужасающе несправедливые, даже если они вполне адекватны, и это может послужить причиной репрессалий.

Кроме того, комбатанты могут надеяться или даже чувствовать уверенность в конечной победе и поэтому рассчитывают избежать наказания за любые свои поступки.

Более того, государства часто не испытывают стремления к борьбе с нарушениями, совершаемыми их войсками, из страха ослабить их боеспособность. Они вряд ли хотят, чтобы их генералов или министров привлекли к суду по обвинению в уголовных преступлениях. Таким образом, складывается тенденция представить военные преступления - ужаснейшие нарушения законов и обычаев войны - как следствие излишнего усердия в благородном стремлении, а не как нарушение священных прав человечества.

Когда война закончится, все будет забыто в эйфории победы, и никто не захочет наказывать завоевавших эту победу. Побежденные будут рассуждать по-другому и у них хватит смелости наказать виновников поражения. Стоит вспомнить, что Уинстон Черчилль определил военные преступления как преступления, которые совершаются побежденными, а наказания за которые выносят победители.

2. Право и государство. Гуманитарное право - это право, которое разрабатывается и применяется государствами. Однако в отношениях с другими государствами государство, которое Ницше назвал "холодным монстром", защищает интересы своих собственных подданных и ему нет равных по части коллективного эгоизма, этого мощного инструмента достижения сиюминутных преимуществ для своего народа. А если покажется, что государственный деятель уделяет слишком много внимания проблемам другой страны, его тут же обвинят в измене. Это поистине типичная трагедия в области международных отношений и проблема крупных межправительственных организаций.

Гуманитарное право, как видно из его названия, основано на гуманизме. Однако, только создание из плоти и крови может быть гуманным. Государство же - это абстрактное понятие, что-то вроде робота. Зачастую притворяясь, что обладает атрибутами гуманизма, всегда готовое на словах высказывать свою приверженность справедливости и другим благородным чувствам, государство являет собой живой образец лицемерия на службе у эгоизма.

Соответственно, международное право - это прежде всего материальный продукт различных имеющих и не имеющих точки соприкосновения интересов его субъектов, то есть государств. Однако люди, стоящие у власти в государстве, - часто под давлением общественного мнения, играющего огромную роль в наше время, - могут оказывать положительное влияние и на развитие международного права, и на его применение. К этому же стремятся различные филантропические институты, способствующие распространению идеалов справедливости и милосердия в мире, даже в очагах насилия, и внедрению в международное право некоторых элементов гуманизма в интересах индивидуума.

Эту задачу, которой Красный Крест предан с момента своего основания более столетия назад, можно решить только благодаря терпеливой настойчивости, не пытаясь достичь всего сразу. Положения, не учитывающие реальной ситуации, являющиеся продуктом расплывчатого и путанного гуманизма, либо не будут приняты, либо не будут выполняться. И в том, и в другом случае они ничего не достигнут.

Однако есть способы преодолеть такое положение вещей.

А.) Во-первых, статьи гуманитарного права обязательны для соблюдения (лат. jus cogens), ими нельзя пренебрегать. Так, Венская конвенция о праве договоров от 25 мая 1969 г. впервые дает определение обязательной нормы в статье 53: "норма, принятая и признаваемая в целом международным сообществом государств, которой нельзя пренебречь, и которая может быть изменена только через последующую норму общего международного права аналогичного характера", а в статье 60 отмечает, что "положения договоров гуманитарного характера, касающиеся защиты человека", являются обязательными.

Для уклонения от соблюдения гуманитарного права часто ссылаются на "военную необходимость". Генерал Эйзенхауэр, командующий объединенными силами союзников в Европе во Второй мировой войне, сказал в обращении к войскам накануне Рождества: "Я бы не хотел, чтобы нерадивость и равнодушие прикрывались термином "военная необходимость"; его часто используют тогда, когда точнее было бы сказать "военное удобство" или даже "личное удобство".

Необходимо подчеркнуть, что ни одно положение права войны ни прямо, ни косвенно не дает приоритета военной необходимости - иначе право войны не могло бы существовать! При этом есть статьи, предусматривающие исключения "в случаях настоятельной военной необходимости" и содержащие другие подобные оговорки. Это касается случаев, когда государства не хотят безусловно связывать себя обязательствами. Надо заметить, что такие формулировки опасны из-за своей эластичности, а главное, потому что они могут трактоваться субъективно и зависят от взглядов командующих. В будущем надо стараться исключить все эти двусмысленные положения, предоставляющие лазейки.

Вообще, в каждом праве подразумевается, что никто не обязан делать невозможное. Это положение остается неписаным, так как если его признать открыто, риск злоупотреблений и тенденциозного толкования был бы слишком велик. Необходимо говорить об этом понятным языком и быть осторожным в выборе слов. Так, если мы говорим "невозможно", мы имеем в виду исключительно материальную невозможность. Говоря проще, если какая-либо сторона нарушает Конвенцию, ее дело доказать, что она не может этого не сделать. Очевидно, что нарушение должно прекратиться немедленно, как только ситуация улучшится, даже незначительно.

Приведем пример. Если военное формирование полностью изолированно на большой территории в сложных климатических условиях и лишено коммуникаций, оно не может обеспечить своим пленным все условия, предусмотренные в Конвенциях, предполагающих нормальные условия. Однако, если оно не может обеспечить пленным удовлетворение насущных потребностей, особенно в еде, оно должно освободить их. В таком случае пленные должны быть в состоянии добраться до дружественных войск или третьих стран. Были случаи подобных освобождений в пустынях или на ледовых равнинах, которые означали просто смертный приговор для пленных. Как поступать, если освобождение невозможно? Все имеющиеся запасы должны быть тогда поровну поделены между пленными и теми, кто захватил их в плен.

Понятно, что в таких обстоятельствах любое решение будет неоднозначным. Когда государство утверждает, что оно не в состоянии выполнить свои обязательства, противник, весьма вероятно, заявит, что дело не в невозможности, а в злонамеренности или халатности.

Так существует ли выход? Да. И искать его надо в тщательном контроле, о котором говорится в Женевских конвенциях, нейтральной стороной. Державы-покровительницы или МККК в таком случае сделают объективную оценку ситуации и дадут заключение относительно того, можно ли что-либо еще предпринять, или все возможное уже сделано.

Подводя итог, надо сказать, что обращение к военной необходимости должно и впредь носить исключительный характер, поскольку с самого начала нормы права принимались людьми, прекрасно знакомыми с реальностями войны и ее трудностями. Это право предъявляет необходимый минимум требований гуманности, и его необходимо уважать.

Б.) Можно утверждать, что, благодаря своей непредвзятости и тем высоким идеалам, которым они служат, а также в силу своих глубоких исторических традиций и широкого распространения в мире, Женевские и Гаагские конвенции в значительной степени представляют собой не просто взаимообязывающие договоры, ограниченные рамками взаимоотношений между государствами, а являются абсолютными и всеобщими обязательствами.

Гуманитарное право состоит не только из писаных законов, но и из обычных правил, которые в свою очередь также будут систематизированы. Да и все это право есть, по сути, подтверждение старых обычных правил, доработанных и дополненных в процессе их систематизации. Было решено, что эти великие хартии гуманизма должны носить декларативный характер. Это было решением Нюрнбергского Трибунала о Гаагском положении. Соответственно, они объединяют государства, которые, фактически, не являются их участниками.

Во всех Женевских конвенциях содержится статья, дающая возможность странам-участницам денонсировать их, то есть, в одностороннем порядке выйти из сообщества государств-участников Конвенции через год после объявления об этом своем намерении. Сейчас это, однако, чистая формальность. С момента подписания первой Женевской конвенции более столетия назад ни одно государство не воспользовалось этой возможностью. Как же можно допускать, что в будущем какая-либо держава отвергнет такие элементарные законы цивилизованности?

Наряду с этими существенно важными принципами гуманизма Женевские конвенции содержат всевозможные второстепенные положения, в том числе зачастую весьма подробные описания процедуры их применения. Если бы можно было предположить, что какое-либо государство дерзнет денонсировать какую-либо из Женевских конвенций, - что, я повторяю, маловероятно, - то это означало бы отречение только от этих правил. Это не было бы ни отречением от основных принципов, ни уклонением от обязанности их соблюдать, поскольку эти принципы являются неотъемлемой частью международного права, систематизированных вековых традиций.

В.) Обычно принято считать, что невыполнение соглашения одной из сторон освобождает вторую сторону от ее обязательств или оправдывает аннулирование документа, как в случае с обычными контрактами. Но это правило не распространяется на Женевские конвенции, которые остаются в силе при любых обстоятельствах и не подчиняются условию взаимности. Трудно себе представить, например, что одна из воюющих сторон будет преднамеренно плохо обращаться с военнопленными или убивать их, потому что так поступает другая сторона. Это было бы вопиющим нарушением принципа гуманизма, и пострадают от этого только невинные. В то время как целью большинства соглашений является защита интересов заключающих их сторон, гуманитарное право по самой сути своей стоит на более высоком уровне, так как оно занимается судьбами людей, а не обменом товаров и услуг. Это свод объективных норм, представляющий всему миру гарантии, на которые имеет право каждый человек. Это вопрос не коммерческой выгоды, а жизни человека.

Наконец, если одна из сторон перестала руководствоваться одной из Женевских конвенций на том основании, что так же поступает ее противник, она прибегнет к репрессалиям против покровительствуемых лиц, а Конвенции недвусмысленно запрещают репрессалии. Этот принцип недавно нашел подтверждение. Статья 60 Венской конвенции от 25 мая 1969 г. о праве договоров гласит, что значительное нарушение многостороннего договора одной из сторон дает право другим сторонам отложить выполнение условий договора на время или навсегда. Значительным считается нарушение такого положения договора, которое является существенным для достижения цели договора.

Однако, эта же статья оговаривает исключение из этого правила для "пунктов, относящихся к защите человека, содержащихся в договорах гуманитарного характера; в частности, положений, запрещающих любые формы репрессалий против людей, находящихся под защитой этих договоров".

Г.) Применение гуманитарного права никогда не должно зависеть от каких бы то ни было условий. Однако, правительства неоднократно ставили свое соблюдение норм в зависимость от определенных требований, предъявляемых ими противнику, обычно военного или политического характера, не имеющих никакого отношения к Женевским конвенциям и часто являющихся надуманными. Все мы знаем, что нет ничего опаснее, чем юридический вымысел, получивший сейчас такое распространение и так разъедающий международные отношения.

Например, были случаи, когда государства откладывали применение гуманитарного права до формального признания их стран или третьих стран противниками; до отступления вражеской армии на другую линию обороны; и особенно до придания особого статуса конфликту - международного, внутреннего или войны за освобождение.

МККК в обращении от 21 января 1974 г. указал на то, что это часто препятствует его гуманитарным акциям и привлек внимание "к опасной практике объединения политики и гуманитарных акций, которые из-за этого сильно извращаются". МККК далее заявил, что "обязательства, содержащиеся в Женевских конвенциях, носят абсолютный характер, и что каждое государство торжественно взяло на себя односторонние обязательства перед другими государствами по соблюдению при любых обстоятельствах, даже без взаимности со стороны других стран, правил и принципов, которые оно признало жизненно важными".

Пришло время заявить во всеуслышание, что гуманитарное право - не предмет торговли. Люди, не способные более принимать участие в бою из-за ранения или по другим причинам, или же вообще непричастные к войне, не должны вовлекаться ни в какие политические игры. Нам говорят, что "война - это продолжение политики другими средствами". Сегодня было бы правильнее сказать: "Политика - это война, которую ведут другими средствами". Более знакомый термин - "холодная война".

Подобный расчет обязательно вызовет аналогичные ответные меры, падение авторитета закона, а в конечном счете - всеобщее и катастрофическое ухудшение условий ведения военных действий.

Д.) Еще одно подобное искажение было допущено в конце Второй мировой войны. Было мнение, что те, кто нарушил законы войны, должны быть лишены защиты этих законов.

В ответ на это лучше всего процитировать заявление, сделанное Пьером Буасье от имени МККК на Международной конференции Красного Креста в Тегеране в 1973 г.:

- Это очень опасное рассуждение. Если его принять, то любая держава, взявшая в плен солдат противника, сможет просто обвинить их в нарушении какого-либо положения права войны, чтобы избежать всякой ответственности, налагаемой Конвенциями. Этого нельзя допустить. Покровительствуемые лица, например, военнопленные, интернированные гражданские лица, жители оккупированных территорий - это те люди, которые силой обстоятельств оказались в руках противника. Это самое опасное положение для любого человека, так как вся ненависть, порожденная войной, падет на его беззащитную голову. Поэтому этих людей и надо защищать законом, как следует кормить, предоставить им надлежащий кров, одежду и справедливый суд. Ведь виновного пленного можно судить; Женевские конвенции это разрешают и даже настаивают на этом при определенных условиях. Но судить его необходимо в рамках определенных гарантий, удовлетворительных с точки зрения любого цивилизованного государства. Такая юридическая защита существует. Она должна действовать независимо от причины, побудившей страну, гражданином которой является пленный, взяться за оружие. Эти соображения лежат в сфере права начинать войну (лат. jus ad bellum) и не должны оказывать влияния на обращение с военнопленными. Это было мудрое решение и поистине достижение цивилизации - провести четкое различие между правом войны и правом начать войну. Для начала это различие надо осознать, а потом тщательно оберегать".

3. Право и индивидуум. Этот заголовок затрагивает такую глобальную проблему, что ее нельзя полностью охватить в этом курсе. Предоставляет ли гуманитарное право какие-либо права индивидууму, или только государству, гражданином которого он является?

До недавнего времени преобладало мнение, что только государства являются субъектами международного права. Сейчас слышатся все более либеральные голоса, утверждающие, что международное право может предоставлять права отдельным личностям. Несмотря на то, что в положениях Конвенций говорится, что это соглашение между государствами, не вызывает сомнения, что их настоящей целью является защита человека. Государство само по себе не цель, а средство, и существует только благодаря людям, из которых оно состоит.

Эта концепция развивалась в большой степени благодаря Красному Кресту. В 1949 г. Женевские конвенции вступили на этот новый путь: в статье 7, общей для первых трех Конвенций, и в статье 8 четвертой Конвенции говорится, что покровительствуемые лица "ни в коем случае не смогут отказываться, частично или полностью, от прав, которые им обеспечивают настоящая Конвенция и специальные соглашения, предусмотренные в предыдущей статье, если таковые имеются". Статья о специальных соглашениях, упомянутая таким образом, гласит, что "Ни одно специальное соглашение не должно наносить ущерба положению покровительствуемых лиц, установленному настоящей Конвенцией, ни ограничивать права, которые она им предоставляет". Остальные положения рассказывают о средствах, с помощью которых индивид может добиться соблюдения своих прав.

Наблюдается относительный прогресс в сфере прав человека, нашедший отражение в статье 26 Европейской конвенции, дающей частным лицам право апеллировать к Комиссии по Правам Человека, являющейся юридическим органом.

Нет ли противоречий между этими четко сформулированными документами и узкой и двойственной интерпретацией, предлагаемой старой школой? Можно ли обвинить их в ошибочности? Конечно, нет. Исключений из традиционных правил стало так много и они настолько существенны, что сами правила стали недействительными. Как было сказано профессором Бартосом, положения гуманитарного права "перешли из области договоров в область договорного права". Это превращение необратимо.

Мы уже говорили и будем снова и снова говорить о положениях, утверждающих приоритет личности и в то же время сотрясающих основы, когда-то казавшиеся незыблемыми, - государственный суверенитет. Это не разрозненные примеры, а элементы медленного, но неуклонного развития международного права. Начало этому процессу положили философы-мыслители ХVШ-го века; он продолжался - на международном и внутригосударственном уровне - как составная часть либерального движения в XIX-м веке. Сейчас он подходит к своему логическому завершению.

Поскольку это развитие гуманитарного права началось с договоров, некоторые авторы говорят о коллективном самоограничении государственной власти. В более широком смысле, государства согласились подчиниться международному праву, непрерывно расширяющему сферу своего влияния, и таким образом ограничить свою свободу браться за оружие для решения возникающих проблем и вести военные действия, пользуясь неограниченным выбором методов и средств.

Женевские конвенции содержат множество примеров этой тенденции. Уже после подписания первой Конвенции в 1864 г., в которой было соглашение о гуманном обращении с ранеными независимо от их национальности, государства в какой-то степени взяли на себя обязательства по отношению и к собственным гражданам. Это было еще более четко подчеркнуто в четвертой Конвенции 1949 г., часть II которой относится "ко всему населению стран, участвующих в конфликте".

Государства ограничили свою власть в 1929 г., согласившись на международный контроль со стороны Держав-покровительниц и МККК за соблюдением Конвенций посредством нейтральных представителей, работающих на их территории. Они также разработали систему санкций, способствующих обеспечению соблюдения гуманитарных норм. С этого момента государствам пришлось положить конец нарушениям и наказывать нарушителей. К тому же они отказались от системы репрессалий, по крайней мере, против лиц, пользующихся защитой Конвенций.

Решительный шаг был сделан в 1949 г. с принятием статьи 3, общей для всех Конвенций. Государство больше не являлось полновластным хозяином в доме и не могло обращаться со своими подданными, восстававшими против установленного порядка, как ему заблагорассудится. Теперь у него появились обязательства перед революционерами.

Статья 3 стала только первым шагом и оставила столько нерешенных вопросов, что необходима была дальнейшая работа. Соответственно, один из двух Дополнительных протоколов 1977 г. к Женевским конвенциям 1949 г. целиком посвящен конфликтам немеждународного характера. Дипломатическая конференция, следуя в этом отношении проекту, выдвинутому МККК, продолжила попытки, начатые в 1949 г., урегулировать внутринациональные конфликты с помощью международного права. Надо признать, что это не лучший выход из положения, но ничего лучшего пока не найдено. Неотъемлемая функция международного соглашения - связать обязательствами друг перед другом государства, участвующие в нем. Государства, подписавшие Женевские конвенции, обязаны в случае военного конфликта обращаться с гражданами других стран в соответствии с определенными гуманитарными правилами.

В случае внутреннего конфликта дело обстоит по-другому. Формально каждое государство берет на себя обязательства перед другими странами, подписавшими Конвенции, в случае внутреннего конфликта гуманно обращаться с собственными гражданами.

Видно невооруженным глазом, что обязательства перед другими странами, которые могут быть в нем абсолютно не заинтересованы, - второстепенны, являясь только средством, а не целью. Настоящие обязательства государство берет перед любой группой своих граждан, которые могут восстать против него. Ведь именно они выигрывают от этого, а не другие государства, чье вмешательство, скорей всего, будет нежелательным. Кроме того, как и в случае с правами человека, существуют моральные обязательства перед всем человечеством. Предоставление прав индивидам производит гораздо большее впечатление во время внутреннего конфликта, чем международного.

Наконец, стало понятно всем, что роль международного права заключается в предоставлении всем людям в любое время, по крайней мере, минимума прав, которые можно отстаивать перед властями в своих собственных странах. Работа в этом направлении будет продолжаться, поскольку она вполне соответствует социальным потребностям и человеческой природе. Но вряд ли удастся завершить ее, пока эти права не будут утверждены соответствующими юридическими и контролирующими органами, которые сами будут опираться на международную силу, способную проводить в жизнь их решения. Для достижения этой цели нам, безусловно, потребуется новая мировая структура, сравнимая с внутренней структурой национальных государств.

Когда все эти средства будут в нашем распоряжении, возможно, сама война больше не будет частью нашей нормальной жизни и смерти. Пока все это еще далеко от нас, но прошли те времена, когда государства, ради "собственного удовольствия", могли презрительно относиться к самым основным правам своих подданных, хотя, как это ни прискорбно, государства все еще претендуют на абсолютный суверенитет в этой области. Профессор Стефан Гласер сказал: "Давно пора заменить идею господства государства идеей господства закона". Дело в том, что настоящая власть - это закон, поскольку государство ему подчиняется. Нельзя больше утверждать, что суверенитет государства превыше священных прав человека.